«Йохансен», который исправлял людские ошибки

Нравственность и духовность

Утро вторника. Традиционно в этот день мы служим молебен о болящих в нашей часовне, что стоит в посёлке сразу через дорогу от больницы. Обычно я подхожу к самому началу службы, облачаюсь, благословляю присутствующих, и начинаем служить. Потом кто-нибудь просит принять Исповедь. Причащаешь больных, или просто общаешься с народом.

В то утро меня попросили отслужить заупокойную литию. Включил электроплитку, достал из коробки уголёк, положил его на спираль. Пока ждал, когда уголёк разгорится, ко мне подошла девочка-подросток лет десяти и тронула меня за рукав.

– Там, на улице, – она показала пальчиком в сторону входной двери, – дяденька вас зовёт.

– Зовёт дяденька? А сам почему не заходит?

Ребёнок пожал плечиками.

– Не знаю. Зовёт.

Лицо этого человека мне показалось знакомым. Я видел его копающимся в мусорных контейнерах

Я вышел на улицу и увидел пожилого, худощавого, небольшого роста мужчину лет 65. Он стоял на дорожке, ведущей в часовню, обхватив обеими руками и прижимая к груди большой деревянный киот. Лицо этого человека мне показалось знакомым. Я вспомнил, что часто видел его копающимся в мусорных контейнерах, собирающим пустые металлические баночки из-под пива и жидких энергетиков. Пиджак не по размеру, явно подобранный там же, на помойке, и такая же хорошо поношенная куртка окончательно придавали ему вид забулдыги.

Проходя мимо помойки и видя его, перебирающего содержимое мусорных пакетов, я неизменно первым здоровался с этим человеком и, не останавливаясь, шёл дальше, а он, оторвавшись от своего занятия, смотрел в мою сторону, прищуриваясь подслеповатыми глазами и пытаясь понять, кто этот человек, что только что с ним поздоровался. Всё это он совершал точно в замедленной съёмке, из-за своей медлительности не успевая поприветствовать меня в ответ.

Меня его медлительность забавляла. Я вспоминал рассказ одного моего знакомого молодого человека. По роду своей деятельности он в одной известной кампании отвечает за подбор и разведение специальных сортов картофеля, что используется для приготовления любимых многими картофельных чипсов. В своё время ему пришлось много поездить по Европе, чтобы найти подходящий материал, побывал он и в Норвегии, а потом рассказывал:

«Вместе с сопровождающим меня шофёром-переводчиком, бывшим нашим соотечественником, мы въехали в одну из тамошних деревень. Медленно продвигаясь по центральной улочке, мы поравнялись с одним из домов. Рядом с ним на лавочке сидел старик-норвежец и курил трубку. Шофёр притормозил как раз напротив старика, опустил стекло и что-то очень вежливо проговорил по-норвежски. В ответ тот, привстав со своего места, приложил руку к груди и поклонился. Шофёр поднял стекло, и мы поехали дальше.

– Что ты ему сказал?

– Я с ним поздоровался и передал поклон от господина Йохансена.

– У вас с ним общие знакомые?

– Нет, конечно, я первый раз его вижу.

– Тогда откуда ты можешь знать, что конкретно этот старик знаком с неким господином Йохансеном, и тот регулярно посылает ему поклоны?

– Да ничего я не знаю. Здесь каждый второй – или Йохансен, или Андерсен. Это я так развлекаюсь от скуки. Они ужасные тугодумы, и теперь этот дед целый день будет думать о том, кто я такой и какой такой Йохансен передал ему поклон.

– Зачем тебе это?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я же говорю: от скуки».

Вот и этот сборщик алюминиевых баночек напомнил мне того старика-норвежца. Но я продолжал с ним здороваться, и делал это без всякого умысла, хотя про себя называл его не иначе как «Йохансен».

***

– Здравствуйте, – произнёс сборщик баночек, заметно волнуясь, и продолжил: – вот, икону вам принёс. На помойке нашёл. Только она пораненная. Её починить надо.

Нам и раньше алкоголики в обмен на спиртное приносили какие-нибудь иконки или металлические кресты. В этот раз я тоже ждал, что, рассказав об иконе, он закончит: «Только ты дал бы кагорчику-то на опохмел». Правда, я не помню, чтобы когда-нибудь видел его выпившим. Не видел, ну и что? Зачем-то он её принёс.

Он вручил мне икону и молчит. Я вопросительно кивнул и спрашиваю:

– И чего?

– А ничего, – ответил человек, повернулся и ушёл. Я смотрел ему в спину, и мне стало стыдно.

Икону мы отреставрировали. Большой, старинного письма образ Спасителя. С того памятного дня я долго не встречал этого человека

Икону мы отреставрировали. Большой, старинного письма образ Спасителя. Сейчас в отремонтированном киоте он висит у меня в алтаре. С того памятного дня я долго не встречал этого человека. Уже и икону отреставрировали, и киот, а извиниться за тот разговор и поблагодарить дарителя всё не получалось.

Однажды иду по посёлку и встречаюсь с ним буквально нос к носу. Он удивился:

– Икону? Не помню. Ничего я тебе не дарил. Ты мне вот что лучше скажи, грех на мне это или нет? Я баночки пустые из-под пива по помойкам хожу собираю. И чего только там не нахожу: и крестики, и книжки Божественные, и иконки разные. Люди иконы на помойку выбрасывают. А я нахожу и уношу домой, у меня знаешь их сколько, ой. А, бывает, просвирки нахожу, церковные. Не плесневелые, а только сильно засушенные. Не знаю, что с ними делать. На помойке оставить не могу. Дома размачиваю их в святой воде и съедаю. Это не грех? То, что я их съедаю, это мне не грех?

– Разве это грех? Нет, это не грех.

– А что такое грех?

Я показал ему на его прокуренные пальцы и сказал:

– Изо дня в день самому себя добровольно травить табаком – это грех. А просфоры – это не грех. За это тебе спасибо.

***

Прошло ещё, может, с полгода или даже год, звонит мне одна наша верующая и просит прийти домой к одному тяжело болящему человеку.

– Батюшка, он совсем уже похудел, его бы успеть причастить да пособоровать. Верующий он, батюшка, правда, как-то по-своему, а человек очень хороший. Говорил, вы его знаете, умилялся и рассказывал, как вы его с кем-то перепутали.

Я согласился прийти домой и причастить больного. Мы договорились о дне, когда я смогу это сделать. Потом мне снова звонили, несколько раз корректируя время: человека этого то и дело увозили в больницу. Короче, встретились мы с ним спустя месяц после того звонка моей знакомой.

Поднимаюсь на пятый этаж, подхожу к нужной мне двери. Она чуть приоткрыта. Звонить не стал, дверь сам открыл – и увидел старика «Йохансена». Он действительно сильно сдал, осунулся и похудел. Но глаза смотрели по-прежнему, слегка прищуриваясь. Ещё на его пальцах совсем не осталось следов никотина.

Он увидел, что я смотрю на его пальцы, и сказал:

– Я, сколько себя помню, столько лет и курю. Ты сказал, что это грех, – и я перестал курить. Видишь, совсем очистились.

Я огляделся. Прихожая без обоев. Хозяин посетовал – собирался делать ремонт, старые обои сорвал, а чтобы новые поклеить, на это сил уже не хватило.

Он провёл меня в комнату. Мы помолились. Я его соборовал, потом исповедал и причастил.

– Последние несколько лет я собирал пустые баночки и сдавал их в металлолом. На жизнь мне и без этого хватало – получаю пенсию, и дети помогают, – а я всё равно собирал. Сперва жалко было, это же металл, его ещё добыть надо. В него труда сколько вложено, а он пропадает. Собирал, а как скопится – ездил сдавать в приёмный пункт. Получал деньги и шёл в церковь. Она там неподалёку. Покупал большие свечи и ставил на все подсвечники. Чтобы каждому святому по свече. Оставшиеся деньги опускал в кружку для бедных и радовался, что могу кому-то помочь. Пойдём на кухню, там моя территория, покажу, сколько у меня святых.

На кухне один из её углов и стена, что напротив мойки с газовой плитой, сверху и аккурат до уровня обеденного стола целиком увешаны иконами. Были там и старинные, в киотах, но больше всего маленьких, самого разного калибра – от совсем крошечных до размера тетрадного листа.

– Вот, здесь я и молюсь. Как молюсь? Бывает, что и по молитвослову, но больше так, своими словами, со святыми разговариваю. Эти мне ещё от родителей достались, другие сам купил, а ещё те, что на помойке нашёл. Люди выбрасывают иконы. Не нужны они им. Ты бы знал, сколько я их ещё к себе в гараж отнёс. Я молюсь о тех, кто выбрасывает иконы, и прошу святых, чтобы они на них не обижались. По глупости всё это, по недомыслию. Живут словно дети малые, не ведают, что творят. А мне их жалко.

Последние дни одну только мысль думаю: умру скоро. Кто теперь вместо меня будет исправлять их ошибки?

Люди выбрасывают иконы. Не нужны они им. Я молюсь о тех, кто выбрасывает иконы

Он замолчал. Потом снял с полочки небольшую иконку с изображением какого-то святого монаха. Какого, непонятно. Время стёрло на иконе надпись.

– Вот, посмотри какая. Старинная. Печать по серебряному напылению. Свет вечером включаю, она вся так и играет. Валялась рядом с контейнером. Солнышко её высветило, я и увидел. Самая любимая. Возьми от меня на память.

И ещё, – он открывает шкаф и подаёт мне бутылку кагора. – В храме купил. Давно уже. Как умру, отслужи на нём обедню.

Мне уже уходить, а старик опустился на стульчик рядом с входной дверью, в комочек сжался и сидит.

Я вспомнил и говорю ему:

– Икона твоя, Спасителя, которую ты в часовню приносил, теперь у меня в алтаре висит. Так что не беспокойся, пока живу, буду тебя помнить.

– Снова ты мне об этой иконе. Не приносил я в храм никаких икон.

– У тебя что, есть брат-близнец? Если не ты, тогда кто нам её подарил?

Он улыбается, превозмогая боль:

– Не знаю. Наверно, это был ангел. – Тяжело опираясь на палку, он встаёт со стульчика: – Извини, в неподходящий момент скрутило.

Я благословил его и вышел на улицу. Уже смеркалось. В электрическом свете уличных фонарей кружились крохотные снежинки. Шел и слушал, как скрипит у меня под ногами снег. Шёл, ощущая нарастающее чувство сиротства.

***

«Йохансен», все эти годы мы были рядом, ты и я. Всякий раз, видя тебя копающимся в отбросах, я тебя жалел, думая, что тебе не хватает на выпивку. Прости меня, я так и не научился разбираться в людях.

«Йохансен», все эти годы мы были рядом, ты и я. Прости меня, я так и не научился разбираться в людях

Как правильно ты сказал: люди, даже взрослые, остаются детьми. Словно ученики младших классов, они не слушаются, бегают и шумят. Когда им хорошо, они смеются. Когда плохо, приходят в храм и плачут. Они разные, в то же время – очень похожие друг на друга, будто нарисованные под копирку. Порой, как малые дети, они играют в опасные игры. Заигрываются и сами не замечают, как подбираются к самому краю пропасти. Их нужно беречь, они не видят, как опасно ходят, срываются и падают вниз. Тебе никто ничего не объяснял, «Йохансен», ты сам всё понял и встал на самом краю. День за днём, всё это время я предупреждаю о грозящей им опасности. А ты их жалел и исправлял их ошибки.

Фонари заканчиваются, гаснет свет. Я уже не вижу снежинок, лишь чувствую, как они летят мне в лицо, тают и стекают каплями по щекам. Чем дольше я продолжаю идти, тем сильнее ощущение сиротства. Не умирай, добрый ангел «Йохансен», мне без тебя будет трудно.

Священник Александр Дьяченко

Рад видеть Вас на страницах своего сайта. Буду признателен. если Вы поделитесь этой статьёй с друзьями в соц.сетях. Спаси Господи!

Небольшие Усилия Делают Большие Изменения

Если Вам нравится то, что я делаю – поддержите! Если вам близко то, чем я занимаюсь и Вам интересны те публикации, которые Вы читаете на сайте – поддержите!

Оцените статью
( 8 оценок, среднее 4.5 из 5 )
Поделитесь с друзьями это статьёй в сой.сетях
Верую Православие
5 2 голоса
Article Rating
Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Раз в неделю мы отправляем дайджест с самыми популярными статьями.
0
Буду рад вашим мыслям, пожалуйста, прокомментируйтеx
()
x